«Новости»

11 маяЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

Это фотография памяти всех провалившихся наступлений и захлебнувшихся атак. Таких наступлений за четыре года войны были тысячи, атак миллионы. Это только в толстых, красиво изданных, снабженных схемами и фотографиями мемуарах маршалов и генералов война состоит из осмысленных действий, правильных маневров, проведенных по плану окружений, мастерски исполненных прорывов. А на самом деле война состоит по большей части из невнятицы боев, из кровавой каши окружений, из тупого битья лбом о безвестную высоту, из приказов, которые не обсуждаются, потому что если их обсудить, то сразу станет ясно, что смысла в них нет.

В первые дни войны будущий маршал Жуков прибыл на фронт и организовал решительное наступление на город Люблин. Девизом наступления было: «Рубить под корень!» Жуков собирался мощным ударом срубить под корень весь германский вермахт. Ничего не вышло, и он улетел в Москву, докладывать Сталину. А в залитых солнцем летних полях Западной Украины остались лежать тысячи красноармейцев — позабытые жертвы первого неудачного и тоже позабытого наступления…

Уже горел Брест, и немецкие мотоциклисты уже въезжали в Кобрин, и обочины дорог были усеяны трупами наших солдат — а в 50 километрах от границы молодые веселые танкисты старательно выводили белой краской на башнях своих танков заветные слова: «На Берлин!» Кому-то Люблин в эти раскаленные дни 1941 года казался слишком мелкой целью, кто-то мечтал и верил в цель более крупную, которую Красная армия достигнет сейчас одним решительным рывком. И скоро танки пойдут на запад в заранее обреченном, бессмысленном наступлении и очень быстро будут сожжены вместе с молодыми веселыми танкистами.

Вся война — это бесконечный перечень вот таких неудавшихся наступлений и захлебнувшихся в крови атак. Война — это бесконечные ошибки генералов, которые то неправильно рассчитают собственные силы, то неверно оценят силы и намерения противника. Так Тимошенко летом 1942 года наступал под Харьковом, загоняя в узкий длинный коридор свои войска и не чуя сгущавшийся день ото дня запах близкой и большой катастрофы. Так командующий 33-й армии Гордов, желая выполнить приказ любой ценой, гнал свою армию на убой и приказа все равно не выполнил. И тысячи наших солдат с болтающимися за спинами вещмешками и мосинскими винтовками в руках кричали «Ура!» и бежали по горячей траве или заледеневшему снегу вперед, чтобы быть убитыми в многочисленных наступлениях, которые оборачивались отступлениями, и в бесчисленных атаках, после которых никого не оставалось в живых.

Никто не имеет права верить в разумность, логичность и правильность войны. Нет на войне ничего разумного, логичного и правильного, и вся она состоит из хаоса разных степеней, из беспорядка разного калибра, из бардака, в котором тонут люди, батальоны, полки, дивизии и корпуса. И когда весь этот бардак, в котором танковые бригады теряются, как иголки, в котором гибнут батальоны, плутают по дорогам цистерны с горючим и бредут неизвестно куда одинокие, отбившиеся от частей солдаты, вдруг заканчивается катастрофой — тогда генерал, спланировавший эту блестящую наступательную операцию, молча сидит на стуле посреди комнаты, не зная, что сказать. Так молчал генерал Соколовский, когда комиссия, приехавшая из Москвы, расспрашивала его о причинах неудачи его фронта. Маленков спросил — а Соколовский в ответ опустил голову и долго молчал, и шла минута за минутой, а он все молчал и молчал. И так и не сказал ни слова.

И так до конца войны, до того дня, когда наши офицеры, засевшие в канцелярии Гиммлера, в бинокли и стереотрубы рассматривали близкое серое здание Рейхстага с куполом, от которого остался один остов, и заложенными красным кирпичом окнами. Всего-то оставалось до него пройти 300 метров искореженной, разбитой, простреливаемой со всех сторон площади. Но даже и тут, в последние часы войны, телефонные трубки и провода раскалялись от приказов «любой ценой» и «во что бы то ни стало». Любой ценой и во что бы то ни стало надо было как можно быстрее отметить этот серый трехэтажный дом хоть каким-нибудь красным флажком, чтобы можно было сообщить по начальству — из батальона в полк, из полка в дивизию, из дивизии в корпус и так далее, вплоть до самой Москвы, — что «наше знамя над Рейхстагом!». И поэтому прежде штурма десятки человек из окруживших Рейхстаг подразделений, подчиняясь приказу, бежали через площадь к еще занятому немцами Рейхстагу с флагами и флажками в руках. Все они были убиты.

Алексей Поликовский

(Не беру в кавычки — это и мои слова тоже)

По материалам Новой газеты

Фото Михаила Савина, 1943

ЖИЗДРА

Смотреть на эту мяукающую кошку нет сил. Может быть, потому, что, глядя на нее, переселяясь в ее разум, испытываешь наивное, детское недоумение: что случилось? и за что это все? Почему эти люди в сером, которые так уютно жили полтора года в местных одноэтажных домах и даже давали иногда ливерную колбасу, вдруг как сошли с ума и стали жечь, жечь, жечь?! Почему эти люди, которые только вчера заботливо наливали молочка в посудинку, вдруг стали бить прикладами других людей, и орать, и стучать ногами в двери, и плескать мерзко пахнущим керосином на пол, и швыряться палками, на которые намотана пропитанная все тем же керосином горящая пакля, и с грохотом переворачивать шкафы с посудой, и мочиться в печи?! Почему вдруг рухнули балки в том темноватом, подслеповатом и родном доме, где эта серо-белая русская кошка провела всю свою жизнь, ловя мышей и сладко сворачиваясь во сне на колченогой табуретке? И за что дюжая немецкая образина прострелила ей ухо?

Бедная кошка. Истошным криком она рассказывает солдату в телогрейке и ушанке о своей ужасной беде и о судьбе маленького безвинного городка Жиздра. И просит поесть.

Жиздра — городок на юге Калужской области, затерянный в густых лесах. Он лежит между Калугой и Брянском. В Калугу наши вернулись уже в декабре 1941 года и пошли было дальше, но в 15 километрах от Жиздры наткнулись на прочную немецкую оборону и остановились.

Немцы стояли в Жиздре полтора года. Они уплотнили жителей городка, переселив их по нескольку семей в каждый дом, а сами жили в освободившихся домах. В Жиздре у них были своя пекарня и свое кладбище, которое они разместили на площади перед большим белокаменным собором XVIII века. Кресты на кладбище были из березовых поленьев, на каждом кресте фанерка с надписью от руки (имя, фамилия, звание, годы жизни) и сверху каска.

Летом 1943 года Красная армия снова пошла на Жиздру. В густых лесах вокруг городка шли тяжелые бои. Когда немцам пришло время оставлять маленький городок, в котором они так уютно — со своим собственным теплым Brot и березовыми поленьями, так чудно потрескивающими в печках, — прожили полтора года, они решили уничтожить его.

Тут не было ни ярости отчаяния, ни истерики проигравших, а был жестокий, холодной головой обдуманный план. Городок был разбит на квадраты, и в каждом квадрате немцы планомерно поджигали дома. Улицы и проулки маленького городка, затерянного в калужских лесах, выгорали. Тогда саперы подвозили взрывчатку к торчащим из пожарищ стенам и взрывали их. Они ровняли улочки с землей в прямом смысле этого выражения.

Жителей Жиздры немцы сгоняли на станцию, грузили в поезда и вывозили в Германию как рабочую силу. Небольшая часть жителей — в основном женщины с детьми — ушла в лес.

Большой белокаменный собор Святого князя Александра Невского немцы взорвали.

Когда первые советские части вошли в Жиздру —  города, отмеченного на картах, уже не было. Не было ни домов, ни сараев, ни собора, ни механических мастерских —  ничего. Были только черные пятна гари и белые остовы печей, кое-где кирпичные трубы, и еще кое-где обуглившиеся бревна и раскиданная по огородам убогая мебель, и повсюду битый кирпич. Люди в этом лунном пейзаже отсутствовали. В мертвой тишине мяукала кошка.

До войны в Жиздре было 13 тысяч жителей. В момент освобождения количество жителей было ноль. После войны жителей стало чуть больше тысячи: женщины с детьми вернулись из лесов, кое-кто демобилизовался и вернулся в родные места, да и некоторые из угнанных вернулись из Германии. Но этот милый, уютный, симпатичный городок, затерянный в калужских лесах, уже никогда не оправился от войны. Судьба словно решила прибить его еще раз. В 1989 году на его низкие крыши и густую зелень выпали чернобыльские радиоактивные дожди. Сейчас в этом тихом городке-инвалиде живут 6 тысяч человек.

Гернику знает весь мир. Спасибо Пикассо, он нарисовал Гернику! А маленькую калужскую Жиздру никто не нарисовал. Смиренный городок молчит. Вот только кошка мяукает на пожарище. До сих пор слышно.

 

Алексей Поликовский

 

 

10 маяПРОЩАЙ, РОДИНА!

1367957120_434645_71

Фото И. Озерского, 1944

«Там танки, братцы (а то они сами не слышат!). Вон оттуда прут, шесть штук. Вы пушку свою давайте берите, пойдемте к нам с пушкой. Я вам дорогу покажу».

Так или примерно так говорит артиллеристам маленький солдат с узким добрым лицом под пилоткой, с длинными руками, на кривоватых ногах, посланный с передовой в ближний тыл, в лесок. Но какой же это тыл? Весенний лес полон тревожным гулом, мокрая земля под ногами артиллеристов дрожит от рева танковых моторов, высоко вверху, там, где истончаются стволы берез, гуляет эхо. И они переглядываются, вздыхают, берутся за свою пушку, катят ее с напрягом и нажимом сначала по старой, прошлогодней листве, потом по черной воде, налившейся в ямину, а потом по дороге, которую проложили в поле полуторки и мотоциклисты. Но какой смысл ее толкать по дороге? Они сталкивают свою пушку на низкую траву и катят ее по траве уже почти без усилий. Она сама идет.

Солдатик деловито шагает впереди них, показывая дорогу, сутулый, длиннорукий, в скатке, в пилотке, в разношенных старых сапогах. У него русые брови и крупные уши. В воздухе гремит и свистит, а он идет себе, переступая кривоватыми ногами, со спокойным морщинистым лицом, помахивая левой рукой с заскорузлыми пальцами, а в правой привычно и буднично держит винтовку. Он не то что не боится, он даже не слышит этой оглушительной стрельбы. Привык. Он словно не на войну их позвал, а на обыденную работу: канаву рыть или сколачивать из досок забор. На ходу он погружен в свои мысли, которые далеки от того, что им всем сейчас предстоит. Ни о смерти, ни о бое, ни о враге, ни о защите Родины, ни о приказах Сталина он не думает. Он думает о том, что непременно нужно сделать сегодня к вечеру, когда все это дело с прорвавшимися танками утрясется: забить гвоздь, вылезший в сапоге и мучающий его твердую, желтую пятку, переложить махорку из тряпочки грязной и тряпочку чистую. Дела.

А артиллеристы близкую стрельбу слышат очень хорошо. Обратите внимание, солдатик в пилотке, и ему не страшно, а они в касках, но им все равно страшно. Они прячутся за куцым щитом своей пушечки и выглядывают оттуда опасливо: ну долго катить еще? ну скоро ли кончится открытое место? За их спинами что-то рвется, и их окутывает белый горький дым. Они кашляют.

Оно, конечно, кончится, и что они там увидят? Дорога сделает поворот, уйдет в сторону вдоль леса, а перед ними распахнется поле, по которому ползут эти чертовы серые коробки. Может, там и окопы отрыты, и в них пехота. А может, нет окопов, а просто лежат на траве несколько десятков бритых наголо мужиков и смотрят с тоской в глазах на рычащие, тяжело покачивающиеся машины с крестами на башнях, с неуклонной силой прущие по полю. И позади улегшейся на траву пехоты, без всякой маскировки, не имея оборудованной позиции, голая и одинокая, стоит теперь пушечка с коротким тонким стволом.

Это сорокапятка. Артиллеристы-юмористы называли ее «прощай, Родина!». Это пушка ближнего боя, которая хороша при стрельбе с дистанции полкилометра, но которой часто приходится бить по танкам и с двухсот метров, и даже со ста. Стрелять по танку со ста метров — смертельный номер. Вот он наезжает на тебя, вот ты слышишь его угрожающий рев, вот ты видишь, как покачивается его длинная пушка с дульным тормозом, вот ты видишь короткие вспышки огня танкового пулемета и знаешь, что это стреляют в тебя. И если следующим выстрелом расчету не удастся подбить танк, то через две минуты он наползет на пушку и сомнет ее своим грузным стальным телом. А вслед за танком уже идет их пехота в низких касках, и ты, катясь по низкой траве, подальше от ревущей, воняющей раскаленной сталью махины, знаешь, что тебе не убежать, не спрятаться от этих чертовых немцев.

Прежде чем выкатить сорокапятку в боевые порядки пехоты, артиллеристам следовало бы написать прощальные письма родным. Но кто даст им писать прощальные письма в момент, когда немецкие танки надвигаются по полю в окрестностях силосной башни у деревни Окулово или вблизи коровников колхоза имени Десятилетия Октября? Кто даст им обняться, помолиться, попрощаться, сосредоточиться, приготовиться? Кривоватый пожилой солдатик пришел к ним по-свойски, позвал их помочь пехоте, показал им путь. А дальше вы уж сами, ребята.

Алексей Поликовский

По материалам Новой газеты

1367957200_180054_54

Фото Самария Гурария, 1943

Штурмовик

Летать на штурмовике — самая опасная работа. Бомбардировщики идут высоко, они часто прикрыты облаками. Истребители имеют скорость и могут сами защитить себя. А штурмовики тащатся на скорости, едва доходящей до 300 километров в час, они идут невысоко над лесами и полями, и их хорошо видят зенитчики с земли и летчики истребителей с крестами на крыльях.

 

 

Грязь

 

1367957021_275517_27Если на эту застрявшую в грязи армаду машин налетит немецкий самолет, то сожжет автомобили и побьет пулеметами людей. Но те, кто барахтается в грязи и тянет свои машины к спасительной тверди, — об этом не думают. Авось не налетит. Авось налетит, но промажет. Авось у немца другие сегодня дела найдутся.

Спасение тут одно — тягач. Вот такой, как на фотографии, какой тащит пушку. Такой тягач пройдет по любой грязи, но где его взять? А если и обнаружится тягач в какой-нибудь из близлежащих деревень, в ставшем там на комплектование артиллерийском полку, то непременно окажется, что у него нет бензина. Тягач есть, бензина нет. Танки есть, снаряды кончились. Штурмовики есть, истребители прикрытия куда-то делись. Все это на войне обычное дело.

Жестокость

1367956925_759748_89


Фото Михаила Редькина, 1943

Маленький деревенский мальчик — не тот, которого вы видите на фотографии, а другой — однажды зимой в окрестностях своей деревни шел на взрослых, ему не по росту лыжах. Других, детских, лыж у него не было. На обочине лежали замерзшие трупы немцев. Мальчик шел и методично колол их острием лыжной палки. Это была его месть. А может, так он еще раз убивал уже убитых и ненавистных немцев.Этот список жестокостей можно продолжать до бесконечности. У него нет конца. Даже если на каждую жестокость войны отвести в этом списке одну строку, получится свиток, в который можно обернуть всю нашу изнуренную войнами, одуревшую от жестокости, насквозь пропитанную кровью — хоть бери сейчас и отжимай! — Землю. В этом списке будут раздавленные танками солдаты, повешенные партизаны, растерзанные пленные, убитые в затылок евреи, заморенные голодом мирные жители, сожженные заживо коровы, раненые лошади, которых пристреливают, засунув им ствол в ноздрю, осиротевшие собаки и кошки, и даже птицы, в пору выведения птенцов попавшие под бомбежку в лесу. И тогда птицы носятся по лесу и истошно кричат.

И-16

1367956422_568581_55

Фото М. Маслова, 1943

И-16, этот маленький, с коротким фюзеляжем и короткими крыльями истребитель, был спроектирован Поликарповым для воздушного боя, который представлялся конструктору как цирковой номер двух асов. Они крутятся в воздухе вокруг друг друга, кувыркаются, делают петли и виражи, переворачиваются через крыло и соревнуются в технике пилотажа. Шеф-пилотом фирмы Поликарпова был Чкалов — великий летчик казался конструктору прообразом всех летчиков будущей войны. Все они будут немножко асами, немножко Чкаловыми… готовыми вести маневренный воздушный бой, который немцы называли «собачьей дракой».

Но воздушная война оказалась другой. В ней воевали не единичные асы, умеющие крутить в воздухе высший пилотаж, а летчики массового производства, едва освоившие взлет и посадку. Важнее верткости самолета оказались мощность мотора, скороподъемность и скорость. В этих качествах маленький И-16, выдерживавший в Испании бои с первыми модификациями «мессершмиттов», c мессерами модификаций F и G соревноваться уже не мог.

09 маяНЕИЗВЕСТНОЕ СТРАЖЕНИЕ

1367958112_008244_72«В конце мая 1942 года полковник Красной армии сидит за колючей проволокой на траве в поле под городком Барвенково и третьи сутки ждет, сам не зная чего.

Ему теперь все время придется ждать. Ждать, куда погонят. Ждать, чтобы дали поесть. Ждать, чтобы дали воды. Ждать конца дня, чтобы наконец завернуться в старую, обтрепанную шинель, лечь на землю и закрыть глаза, прячась от всего, что вокруг, в тяжелый, муторный сон.

Прежде всего его ждет дулаг. Дулаг — это Durchgangslager, переходник, или фильтр. Там офицеров отделяют от рядовых; евреев и комиссаров от всех остальных. Затем рядовые идут в шталаг, а офицеры в офлаг.

Это снова будет поле, обнесенное колючей проволокой. Первые дни и ночи они будут растерянно толпиться на этом поле, бродить туда и сюда, все эти давно не мывшиеся, обросшие, небритые мужчины в распоясанных гимнастерках, в истоптанных сапогах, в черных от грязи обмотках. Потом кто-то начнет рыть норы, чтобы было куда залезть на ночь. И — голод. 150 граммов хлеба и 50 граммов сухого пшена в день — все, что положено пленному. Но может быть и так, что даже этого им не дадут. И тогда люди, обнесенные колючей проволокой в чистом поле, становятся на четвереньки и едят траву. Ели бы и ремни, но у пленных ремни отнимают.

Скоро шинель полковника превратится в грязные лохмотья. Сапоги порыжеют. Нижнее белье износится до такой степени, что это будет серая, рваная, пропитанная потом ветошь хуже половой тряпки. Под ногтями на опухших пальцах появятся полукружия черно-синей грязи. Затерянный в толпе других таких же завшивевших полутрупов, бросающий исподлобья быстрые опасливые взгляды на других людей, полковник ощутит себя уже не человеком, а травимым и уничтожаемым грызуном, вроде крысы.

Рот полковника замкнется, губы слипнутся, глаза уйдут в глубь черепа, и он разучится говорить. Немой, иногда что-то мычащий, грязный, еще живой человек будет с тоской смотреть в голубое небо Украины. И только в мозгу будет, слабея, все ходить и ходить мысль о том, как же все это так получилось…

Наступали. Хорошо наступали. Потом вдруг все повернулось, в небе оказалась только немецкая авиация, и со всех сторон навалились немецкие танки. В деревне Лозовеньки полковник еще мог спастись, если бы примкнул к группе бойцов, которая шла за шестью Т-34. Толпой шли они за танками, вслед за генералом с коричневым, тяжелым лицом. Но полковник выбрал другой путь и другую группу и не угадал. В лесу их окликнули автоматчики в серой форме: «Halt! Hдnde hoch!» Вскоре он уже шел по обочине дороги в колонне пленных под неуместно веселым, сквозь солнце, дождичком, а на другой стороне дороги бесконечным рядом стояли сожженные полуторки с вывернутыми дверями, брошенные танки с поднятыми люками, перевернутые колесами вверх мотоциклы. Распряженная лошадь задумчиво бродила между раскатившихся с грузовика железных бочек с дизтопливом.

К концу мая 1942 года названия Харькова, Барвенково, Лозовенек исчезли из сводок Информбюро. Наступление на Харьков провалилось. Три армии сгинули в котле за три дня, и гибель их была покрыта молчанием. В котле погибли два командующих армиями и командующий армейской группой. 240 тысяч человек и среди них вот этот полковник в истрепанной шинели очутились на обнесенных колючей проволокой полях. И они жадно грызли свои куцые куски хлеба, боязливо смотрели на немцев, скучающих на вышках, таили в глазах тоску, мечтали о еде, о женах, о детях, о родных городах, о горячей воде в большом тазу, о куске хозяйственного мыла, о чистых портянках»…

Алексей Поликовский

По  материалам Новой газеты

1367958015_475861_22

Фото В. Темина, 1941

Граната

Мы не знаем, где находится это поле с высокой травой, каковы координаты тощего кустика с веткой, облепленной ягодами, где растет низкий густой перелесок, состоящий из молодых берез и осин. Мы не знаем также, где именно распахнулось над головой белое выцветшее небо в легких облаках. Место съемки неизвестно.

Но совершенно точно мы знаем, что это русская средняя полоса. Угадывается день позднего лета или ранней осени. Ягоды на тонких ветках кустарника уже сморщились. Приглядишься и видишь там, у земли, сухие стебли, дикую траву, ощущаешь идущий снизу густой дух распаренной в полдень земли.

 

1367957539_808451_45

Фото сделано до 1943 года: погон нет.

Солдат
Чем больше узнаешь про ту войну, тем сильнее понимаешь, что в этом четырехлетнем эпохальном событии, вовлекшем в себя миллионы людей и тысячи единиц ревущей, стреляющей, громыхающей техники, могло быть все: возможное и невозможное, вероятное и невероятное, закономерное и случайное. Я знаю устную историю об одном человеке, который тихим вечером выбрался из окопа и уселся под кустиком… Тут прилетела мина — и оторвала ему голову. Я знаю другую историю, про другого человека, которого спасла от осколка металлическая пластинка, щегольства ради засунутая в погон. Я знаю еще одну историю, про то, как в прифронтовом лесу встретились две шедшие гуськом разведгруппы, наша и немецкая, обе в маскхалатах, и после секундного замешательства разошлись на параллельных курсах: вы в наш тыл, мы в ваш, у вас своя задача, у нас своя. Все это могло быть или было? Выдумка или правда? Эпос или анекдот?

 

1367957431_391193_39Разведчики

Потери разведгруппы несут страшные. Вот только один пример, в котором тоже нет ни имен, ни фамилий: не сохранились. Пятеро разведчиков не в первый уже раз пошли через линию фронта. Но то, что получалось всегда, в этот раз не удалось. Их застала осветительная ракета и немцы закидали гранатами. Четверо убиты, один — тяжело ранен. Его слабые движения и стоны видели и слышали его товарищи из наших окопов. Двое разведчиков пошли за ним, первый подполз, успел спросить: «Живой?» — и тут же был убит выстрелом из автомата. Теперь подполз второй, сумел завернуть раненого в шинель, обвязал веревкой и уполз назад. И всю ночь, до самого утра тяжело раненного, впадающего в беспамятство разведчика через лужи талого снега, сугробы и грязь вытягивали на веревке в наши окопы…

1367957325_864124_41

Фото Аркадия Шайхета, 1943

Полуторка

Полуторкой грузовичок назвали потому, что он брал в кузов полторы тонны груза. Но это по инструкции. А без инструкции брал три и не разваливался. У него рама под кузовом, и он крепкий. Миллион этих грузовичков, увязая колесами в грязи и снегу, за четыре года перетаскали в своем кузове всю эту длинную, изнурительную, нечеловеческую войну: ящики со снарядами и коробки с тушенкой, носилки с ранеными и пулеметы, дрова и мазут, авиационные моторы и бревна, ленинградских детей и опаздывающую на собственную гибель пехоту. Этот грузовичок был неприхотлив до крайности, то есть зимой питался бензином А-56, а летом, в жару, согласен был ездить на керосине. А где горловина бака, куда заливать горючее? Современный шофер, пять раз обойдя вокруг полуторки, так и не догадается, что крышка бака — приглядитесь к фотографии внимательнее! — прямо у лобового стекла. Из бака в карбюратор горючее попадает без всякого насоса, самотеком.

 

08 маяЧЕРЕЗ МГНОВЕНИЕ ОН БУДЕТ УБИТ…

Фото Макса Альперта, 1943

«Я знаю это фото с детства. В советское время фотография называлась «Коммунисты, вперед!». Я так думаю, что это название дали ей в редакции, а сам Альперт говорил, что назвал это фото просто «Комбат». Что там кричит молодой офицер, поднимая солдат в атаку на поле около деревни Хорошее Луганской области, — точно уже не установишь. Может: «За Родину! За Сталина!» Может: «Встали все!» — и дальше по-матерному. Но, скорее всего, — посмотрите на его губы — он кричит только одно слово: «Ура!»

Фотография потрясающая. Она черно-белая, но каким-то таинственным образом вмещает в себя то, что вмещать не может: цвет. Чувствуешь густую синь неба. Видишь ослепительный блеск солнечных лучей на пистолете. И даже идущий снизу жаркий запах травы ощущаешь. Как передано движение, как на фоне неба встает эта рельефная, сильная фигура в гимнастерке! Сжатый кулак левой руки и пистолет в поднятой правой — какая пронзающая диагональ. И как много безграничного, спокойного неба в этой фотографии, снятой за мгновения до хрипа, мата, тяжелого падения тела, крови и смерти.

Фотограф Макс Альперт сидел в неглубоком окопчике, когда началась атака. День был летний, знойный, жаркий. Когда фигура офицера возникла на фоне неба, фотограф едва успел поднять объектив и нажать на спуск. Тут же рядом что-то грохнуло, раздался крик: «Комбат убит!» — и по спине фотографа забарабанили комья земли.

Потом фотограф Альперт сумел из разбитой камеры осторожно вынуть пленку. Кадр с комбатом, поднимающим бойцов в атаку, оказался цел.

Фотограф Макс Альперт не знал имени офицера, которого сфотографировал. Ходить по этому полю с блокнотиком и спрашивать имена он не мог. Он считал, что это командир батальона. Потом, после войны, он стал получать десятки и сотни писем от людей, которые узнавали в молодом офицере своего отца, брата, сына, друга. Безымянный комбат со скуластым русским лицом в этих письмах получал сотни разных имен и фамилий. В рассказах людей он был уроженцем Москвы и Свердловска, крестьянином из-под Пскова и студентом из Уфы, кадровым военным из Казани и призванным в армию учителем из Ленинграда. Были люди, которые играли с ним до войны в футбол, ходили с ним в кино, служили с ним в одной части и даже видели его умирающим на том летнем поле раскаленным днем 1942 года. И если взять всю сумму того, что писали фотографу Альперту люди, то выходило, что на его фото был какой-то всеобщий, всесоветский комбат, состоявший в родстве с тысячами людей и бывший другом тоже тысячам.

Была создана комиссия Минобороны, которая определила, что на фото не командир одного из батальонов 220-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии, как думал фотограф Альперт, а младший политрук Алексей Еременко. Но не все с этим согласились. По этому небольшому черно-белому фото ползали, изучая каждый его миллиметр, лупы многих исследователей. Одни утверждали, что офицер не может быть политруком, потому что у политруков не было таких знаков различия на петлицах. Другие утверждали, что это не армейский офицер, а офицер погранвойск или дивизии НКВД. Третьи говорили, что это и вовсе не младший политрук Еременко, потому что похоронка на Еременко пришла в январе 1942 года, то есть за полгода до того момента, как фотограф Макс Альперт в своем неглубоком, маленьком окопчике нажал на спуск. Так кто же тогда?

Пусть нет с последней точностью установленных имени и фамилии, пусть не слышно, какие слова кричит, пусть непонятно, в каком звании… сколько кубиков на петлицах… где похоронка… кому пришла… чьи друзья дали из винтовок последний салют у свеженасыпанного холмика… и какая женщина после войны вышла за другого. Пусть ничего этого не известно и пусть вообще мы ничего не знаем о человеке в пилотке, который на наших глазах рванул пистолет с бедра и полуобернулся в крике. Главное мы все равно знаем.

Молодой офицер Красной армии поднимает солдат в атаку. Через несколько мгновений он будет убит».

Из материалов Новой газеты

Безвестные и знаменитые фронтовые фоторепортеры, а также обозреватель «Новой газеты» Алексей Поликовский — о павших и живых, о слезах и подвигах, о боли и терпении. О торжестве человеческого духа. О том, как шли к Победе…

Фото Ольги Игнатович

Война. Земля и небо

Это май 1943 года. Летчик-истребитель, штурман 263-го ИАП капитан Виктор Попов вышел из столовой с чашкой чая в руках и сел на скамейку, еще до войны кем-то любовно поставленную в зарослях сирени на краю полевого аэродрома.

На гимнастерке у капитана Попова медаль «За отвагу» и два ордена Боевого Красного Знамени. Все три награды он получил за два с половиной месяца боев лета 1942 года, когда если и вылезал из кабины самолета, то только на полчаса, чтобы снять шлемофон, промыть горящее лицо ледяной водой и положить за щеку кусочек арбуза.

 

 

Âåëèêàÿ Îòå÷åñòâåííàÿ âîéíà, 1941 ãîä

Фото А. Гаранина, 1941

Наше дело правое!

Но даже если фотограф, сделавший этот потрясающий кадр, заранее знал, что сейчас здесь пойдет колонна, и быстрыми ударами позаимствованного у хозяев дачи молотка приколотил к столбу заранее припасенный плакат, — это ничего не меняет. Обмана в кадре нет. Тысячи людей повторяли написанные на плакате слова про себя и вслух. Фотограф просто сделал зримыми мысли людей.

 

Âåëèêàÿ Îòå÷åñòâåííàÿ âîéíà, 1941 ãîä
Отступление
…Перед младшим офицером, упорно тренирующим своих солдат для штыкового боя, скоро встанет вопрос, который стоял перед всеми офицерами, вплоть до высших, попавшими в окружение. Драться в кольце до конца или выходить? Генералы решали эту задачу по-разному. Генерал Лукин под Смоленском остался в окружении и дрался до самого конца. Немцы взяли его в плен в бессознательном состоянии, и немецкие врачи ампутировали тяжело раненному генералу руку и ногу. Уже после войны инвалид генерал Лукин, вернувшийся из плена, прошедший все проверки, живший в нищете, упрекал командующего фронтом Конева за то, что он со своим штабом вышел из окружения, вместо того чтобы остаться в нем и организовать правильные боевые действия внутри огромного кольца.

Фото: лето 1941 г.

01 МарНЕ СЛЫШУ КОЛОКОЛЬЧИКА!

On-line статья «Арап Петра Великого»/ Гл.12

Владислав Михайлович Глинка (1903–1983) — один из самых интересных людей, которых я встречал. Он написал для школьников немало прекрасных книг о людях конца XVIII — начала XIX века («Повесть о Сергее Непейцыне», «Повесть об унтере Иванове» и другие)… Кроме того, что они написаны умно, благородно, художественно, их отличает щедрость точного знания. Если речь идет, например, об эполетах или о ступеньках Зимнего дворца, о жалованье инвалида, состоящего при шлагбауме, или о деталях конской сбруи 1810-х годов, — все точно, все так и было, и ничуть не иначе!
Читать далее…